Надписи преемников «Кадешского победите­ля» находятся под влиянием его победных текстов, особенно эпоса, но разделяют участь многих других явлений египетской жизни в эту эпоху упадка. На барельефах, изображающих победы, ни интерес сюжета, ни сила движения, ни тща­тельность в исполнении деталей не в состоянии иску­пить странного впечатления, получаемого от карикатурного нагромождения фигур уничтожаемых врагов и не­соответствия пропорций. Так же и в литературных тек­стах, относящихся к этим барельефам, отдельные поэтические места, удачные сопоставления, вносящие оживление в собственные слова и т. п. несомненные достоинства, не могут уравновесить доходящей до не­вразумительности трескотни, напыщенной фразеоло­гии, утомительных длиннот и повторений. Тексты непо­мерно растут в длину, не выигрывая в обстоятельности, поэтический стиль сбивается на риторику официаль­ных похвальных од.

Преемнику Рамсеса II Мернептаху не приходилось за военными лаврами ходить на берега Оронта — вра­ги сами нагрянули на Египет. В 5-й год его царствова­ния на Дельту обрушился поток «народов моря» в связи с ливийским нашествием. Страшная опасность была от­вращена, и царь увековечил победу четыре раза: в Карнаке у 7-го пилона, на колонне, на стеле в Атрибе и сзади надписи Аменхотепа III в своем заупокойном хра­ме в Фивах. Из них первая и последняя надписи — боль­шие литературные произведения, которые были озагла­влены подобно кадешской поэме — «Возвещение победы», причем первая, подражая этому эпосу, даже пропустила дату и прямо начинает с перечня народов, вторгнувшихся в Египет. После шаблонного прослав­ления царского могущества идет длиннейший текст (все­го в надписи 76 строк), в котором не всегда легко уло­вить нить. Автор не интересовался ходом битвы — его целью было воспевать в картинных и высокопарных вы­ражениях силу и победу царя.

Ливийцы нападают. Царь, недавно вступивший на престол, готовится дать отпор. Докладывают о союзе ливийцев с морскими племена­ми. Он приходит в ярость и произносит длинную речь. Птах является ему во сне и вручает меч. Происходит битва, подобной которой «никто не видал в летописях Египта». Ливийский царь бежит «под покровом ночи». Мернептах празднует триумф, приводятся цифры уби­тых, пленных и добычи. Во дворце ликование. Царь обращается к приближённым с длинной речью и получает в ответ их славословия. Таким образом, здесь манера царских надписей сочеталась с летописным элементом и все заключено придворной сценой, подобной уже известным нам.

Другой текст, прославляю­щий ливийскую победу, сохра­нился лучше и составлен  вразумительно. Он приобрел особую известность благодаря тому, что в заключительной ча­сти упоминает о палестинских делах, и называет единствен­ный раз в египетской письмен­ности имя Израиля. Это поэтический текст, составлен­ный ритмически и не лишенный литературных дос­тоинств, к числу которых относятся пользование поговорками, собственными словами, особенно же изоб­ражение невзгод войны и благ мира; последнее вошло теперь в моду. Совершенно оставлена в стороне забота о фактической точности и хронологической последова­тельности. Это сплошное славословие, и на основании его нет возможности представить себе ход ливийской войны. Карнакский текст все-таки больше считается с фактической стороной дела.

Еще в большее отчаяние приводят историка надпи­си Рамсеса III. Правда, этот царь, подобно Сети I, оста­вил нам и галерею барельефов в своем храме в Меди­нет-Абу. Это прекрасное сооружение все еще в целом виде надлежащим образом не издано, и приходится об­ращаться по большей части к старым несовершенным и неполным воспроизведениям, как изображений, так и сопровождающих их надписей. Большие надписи так­же доступны только в старых копиях. Эти тексты — не летописи, а трескучие оды одного порядка с оста­вленными Мернептахом, но еще более напыщенные и невразумительные. Подобно тому, как на барельефах фараон изображается в колоссальном виде, повергаю­щим врагов и попирающим кашу из их тел, так и в при­дворной поэзии говорится только о нем одном — это нескончаемая хвала его силе и неистощимый запас издевательства над его врагами. На факты делаются лишь намеки, действия почти нет. Все речи и речи — то го­ворит двор, то подданные, то пораженные величием фараона враги. Иногда не ясно, где кончают одни и на­чинают другие, но все обязательно выражаются изыс­канно и картинно, и притом выше понимания обыкно­венного читателя, который едва ли в состоянии догадать­ся, что, например, «полное пламя» означает египетский флот, а «стена медная» — войско. Надписи эти следу­ющие:

1. Датированная пятым годом и составленная по по­воду отражения филистимлян. Длинный текст в 75 строк, крайне невразумительный и дошедший со многими пробелами. Конец содержит описание благо­деяний мира; между прочим: «Женщина идет, куда ей угодно, с поднятым на голову покрывалом и широким шагом...»

2.  Надпись 8-го года на башне 2-го пилона Меди­нет-Абу. Вдвое короче предыдущей и гораздо понятнее. Не более трети посвящено событию, все остальное — славословия и речи. Царь сам обращается с речью: «Слу­шай меня, вся вселенная, собравшись воедино, все при­дворные, царевичи, жрецы, граждане, младенцы и юно­ши этой земли! Внимайте моей речи, уразумейте мои планы дать вам жить, взирайте на силу отца моего Амона, создателя моей красоты... Он даровал мне победу, его рука со мною...» Далее он говорит о войне и победе и заканчивает длинным победным гимном, начинаю­щимся словами: «Да восклицает Египет до высоты не­бесной!..»

3. Большая надпись (50 строк) на южной башне 1 - го пилона Мединет-Абу посвящена 2-й ливийской войне. По стилю близка к первой, по сохранности хуже ее, по невразумительности не уступает ей.

4. Датированная 2-м годом, тоже на 1-м пилоне, но на северной башне. Также посвящена 2-й ливийской войне.

5. Победные приветствия, влагаемые в уста Амону, заимствованные с изменениями у Сети I, Рамсеса II и, через них, у Тутмоса III.

6. Беседа с богом Птахом, списанная с небольшими изменениями с надписи в Абу-Симбеле Рамсеса II.

7. Большое количество небольших текстов к баре­льефам, составленных часто в стиле и с фразеологией больших надписей. Здесь тоже и речи царя к войску, и восклицания подданных, и благословения богов.

Другие надписи этого времени имеют характер стро­ительных и дарственных. Литературная форма их раз­лична. Например:

1. Большой текст Мернептаха на пилоне Гермопольского  царя, о речи, совершенной Тотом в праздник Тота, когда он почил в доме Амона Мернепта­ха со своей эннеадой». Тот Гермопольский обращается с длинной хвалебной речью к «Тоту Мернептаха» (мо­жет быть, Мернептаху), припоминая его добрые дела; принимая образ ибиса, он возносится к ладье Ра и за­являет, что он «записал для него продолжительность царствования, как небо». Ра одобрил это и согласился. Тот принимает вид павиана и заяв­ляет, что он записал для царя юбилеи, которые будут справ­ляться, «пока небо твердо сто­ит на своих столпах». Затем гермопольская эннеада также произносит речь «едиными ус­тами» и т. п.

2. Так называемый кален­дарный текст в Мединет-Абу. Рамсес III обращается с длин­ной речью к Амону. После обыч­ных славословий он перечисля­ет свои добрые дела в его славу, с историческими отступления­ми, и затем приводит календарь праздников, частью вновь установленных по поводу побед, ча­стью обычных старых. Каждый раз приводятся списки жертв.

3. Документ об иммунитете имущества храма Хнума на Элефантине. Текст — официальный, несколько на­поминающий аналогичные памятники эпохи Древнего царства.

Официальных бумаг этого времени до нас дошло значительное количество. Упомянем известные акты процесса о заговоре на жизнь Рамсеса III, процесса о разграблении царских мумий, различные указы из цар­ской канцелярии и т. п. — тексты, имеющие и формаль­ный интерес как образцы стиля.

Кроме барельефов и напыщенных текстов, о подви­гах Рамсеса III повествует еще один памятник, представ­ляющий исключительное по своей важности явление в истории египетской письменности. Это знаменитый «великий папирус Гарриса», самая большая египетская рукопись, приготовленная по повелению Рамсеса IV ко дню погребения его отца, как манифест отходящего в иной мир отца в пользу своего сына, престол которого находился в опасности. Боги и жрецы были привлече­ны для содействия в достижении им царства. Храмы в Фивах, Гелиополе и Мемфисе, трех главных городах этого времени, а также храмы других священных цент­ров получили приказание составить к указанному сро­ку списки своего имущества и даров царя; в Фивах была произведена общая редакция. Каждая из четырех час­тей (Фивы, Гелиополь, Мемфис, прочие храмы) пред­варялась и заключалась влагаемыми в уста покойного царя красивыми молитвами за себя и за сына; кроме того, весь папирус завершался так называемой исто­рической частью, в которой в форме обращения царя к подданным излагаются его заслуги по упрочению внеш­него могущества и внутреннего благосостояния Египта. Эта часть и молитвы и являются собственно имеющими литературный интерес; остальное — списки, весьма важные для археолога и исследователя экономических отношений.

Памятник датирован днем смерти фараона, кото­рый уже носит здесь погребальную титулатуру, име­нуясь «облеченным в белую диадему, подобно Осири­су», «озаряющим преисподнюю, подобно Атуму», «проезжающим вечность, как царь загробного мира». Далее говорится о назначении па­мятника. Царь сообщает «в славословиях, величаниях и молитвах о своих многочисленных деяниях и подвигах во сла­ву всех богов, а также и благо­деяниях, оказанных народу земли Египетской и всей все­ленной, для сведения всех бо­гов и богинь, всех иноземцев, всех египтян и всех людей». Соответственно этому первая большая часть предназнача­лась для перечисления заслуг царя перед богами. Здесь и молитвы, и перечни свя­щенных построек и даров царя, и списки храмового имущества, также считавшегося, в широком смысле, царским пожертвованием. Последние пять страниц говорят о благодеяниях Рамсеса III людям. Эта «исто­рическая» часть напоминает автобиографию. Подобно Тутанхамону, Рамсес III начинает с описания предше­ствующего времени и рисует его мрачными красками. Здесь и распад страны, и внутренние смуты, и господ­ство иноземца, и упадок религии, и голодные годы. Все прекратилось, когда боги «склонились к милости» и возвели на трон его отца Сетнахта. Далее повествует­ся о назначении Рамсеса соправителем, о смерти его отца, о его внутренних делах, войнах, сношениях с Пунтом и другими областями у Красного моря, о муд­ром правлении и благах мира. Наконец, сообщив в обычных богословских выражениях о своей кончине, Рамсес говорит о вступлении на престол своего сына и в речи убеждает подданных служить ему: «Делайте для него работу рук своих, чтобы пользоваться его бла­говолением и получать питание каждый день. Амон до­верил ему свое царство над землей; он да усугубит ему время жизни больше, чем другому царю, царю Верх­него и Нижнего Египта, владыке обеих земель Усер-мара Сотепнеамону, сыну Ра Рамсесу (IV) Хикма Meриамону, которому дана жизнь вовеки».

Если царь, имя которого заканчивает папирус, и не совершил ничего замечательного, начав собою ряд бес­цветных Рамсесов упадка, различаемых только циф­рами, то за составление великого папируса Гарриса он заслуживает особенной благодарности, и едва ли ка­кой другой фараон столько сделал для облегчения от­даленным поколениям знакомства с его временем. Кроме интересной и деловито составленной истори­ческой части, не могут не обращать на себя внимания молитвы за сына, влагаемые в уста почившего царя. Рамсес IV как будто чувствует свое положение на по­воротном пункте истории, как будто сознает, что время славы прошло... Интересно при этом вспомнить, что мотив молитвы за сына сам по себе в литературе не нов — мы его встретили в большой абидосской надпи­си Рамсеса II, где он обращается к своему отцу, между прочим, с просьбой помолиться за него перед Ра. Но там это не занимает такого центрального положения. Вообще, нельзя не указать на эту абидосскую над­пись  как на приближающуюся по тону и духу к папи­русу Гарриса. И там царь перечисляет в сходных вы­ражениях свои дары и деяния, правда, не в честь богов, а в пользу заупокойного культа отца, но это делается с такою же обстоятельностью, причем употреблен ли­тературный прием диалога между сыном и почившим отцом; и последний выставляется, как и в папирусе, говорящим из иного мира. Перечень и описание со­оружений в виде речи, обращенной к божеству, мы ви­дели в диалоге Рамсеса II с богом Птахом. Там он также напоминает папирус; мы знаем, что Рамсес III исполь­зовал эту надпись для своих целей. Нечего и говорить, насколько интересны и важны в богословском отноше­нии молитвы, и какое значение для археолога имеют описания сооружений. Словом, у нас нет в египетской ли­тературе другого памятника, который бы по разно­стороннему интересу мог бы равняться с разобранным папирусом. Не могут не броситься в глаза нередкие совпадения в папирусе и многочисленных надписях Рамсеса III, относящиеся к фразеологии и иногда распро­страняющиеся на целые пасса­жи, а также в литературных приемах. Так картина благосо­стояния и мира, являющихся результатом мудрого правле­ния, почти тождественна в па­пирусе и надписи 5-го года. Надпись 8-го года вся напоми­нает папирус уже по замыс­лу — в ней повествование вла­гается в уста царя и обращено к народу. Очевидно, все это вышло из одной литературной школы, которая, однако, уме­ла применяться к задачам про­изведения и давала в одном случае трескучую и темную ри­торику, а в другом — дельное, понятное и содержательное повествование.

Эта же школа действовала и во все продолжение царствования Рамсеса IV. Но ей уже не пришлось про­славлять победы фараона... В сохранившихся четы­рех интересных надписях царя уже все дело касается религиозных сюжетов. Две из надписей свидетель­ствуют о желании царя не отстать от своего отца в строительной деятельности. Он уже на втором году царствования снаряжает огромную экспедицию в Хаммаматские рудники, подобной которой не было со времен XI династии. Следуя велению самого Амона, царь лично посетил местность, и в память об этом была поставлена там большая надпись в 15 строк, больше 2/3 которой занято титулатурой, а в конце говорится, что он, «будучи премудр, как  Тот», вычитал в анналах и писаниях о необходимости «сделать полезное для владыки богов». Другая надпись, от 3-го года, рас­сказывает об исполнении этого намерения и отправ­лении более 9000 лиц в рудники. Большой текст в 22 строки начинается титулатурой и величанием царя, рассказывает придворным стилем о ходе предприятия, сообщает список его участни­ков, перечисляет жертвы бо­гам. Две другие большие над­писи Рамсеса IV найдены в Абидосе и указывают на осо­бое почитание, какое имел царь к Осирису. Как будто он хотел этим восполнить пробел в папирусе Гарриса, где свя­щенный Абидос, согласно ус­тановившейся моде, не выве­ден в числе главных центров религии. Обе эти надписи име­ют большой богословский ин­терес. Изданная Пилем над­пись в 19 строк с придатками малых, весьма важна для суж­дения о религиозном миро­созерцании царя и его образо­ванных современников. Она начинается богословской мо­литвой Осирису, «сокровеннее которого» царь «не нашел дру­гого бога», затем переходит в исповедание царем своей за­конности и праведности, час­тью напоминающее 125 главу «Книги мертвых». Подобное же исповедание имеется и в другой молитве Рамсеса IV к Осирису (28 строк), изданной и разобранной Пьерре. Царь в 4-й год своего царствования является перед Осирисом и просит, на этот раз почти без 60 голословских отступлений, его милостыни, ссылаясь на свою праведность. Конец надписи (с 21-й строки) представляет особый интерес: «Ты благосклонен к земле египетской... В мое время ты усугубишь для меня долготу великого царствования царя Рамсеса (II), бога велико­го, ибо более велики были полезные деяния, совершенные мною для дома твоего, чтобы снабдить твои жертвы, чтобы выискивать всякий прекрасный случай, всякий случай быть полезным твоему двору ежедневно в эти 4 года, чем сделанные для тебя царем Рамсесом (II), богом великим, в его 67 лет. Ты дашь мне долголетие в царствовании великом... его сыну, ибо я сижу на троне его. Ведь ты изрек это собственными устами, и это не может быть изменено... Ты — великий владыка Гелиополя, ты — великий владыка Фив, ты — великий владыка Мемфиса. Ты тот, у кого сила, и то, что ты делаешь, исполняется. Дай мне возмездие за подвиги, совершенные для тебя, жизнь, здравие, благоденствие, долголетие, продолжительное царствование... Будь со мною как добрый покровитель, как верный защитник. Передай мне все земли и все страны, как царю, да принесу я твоему Ка и твоему имени их Дары ».

Тон и словоупотребление этого текста весьма близки к молитвенным частям папируса Гарриса. Особенно обращает на себя внимание идея награды от бога за со­вершенные в честь его «подвиги», а также мольба царя о долголетии. Рамсес IV упорно добивался почему-то продолжительного царствования, и в великом папирусе Гарриса вложил, между прочим, в уста своего отца просьбу об этом, в молитве Амону за сына, заключающей фиванскую часть: « ...Дела, поведенные тобою, исполня­ются навеки нерушимо; то, что ты изрек, пребывает, как твердый камень. Ты определил мне царство на 200 лет — возмести их моему сыну, который теперь на земле, сде­лай его жизнь продолжительнее, чем у любого царя, что­бы воздать за полезные деяния, которые я совершил тво­ему Ка...» Вероятно, речь идет о каком-то не исполнив­шемся пророчестве относительно Рамсеса III, и его сын просит бога зачесть на него года, оставшиеся в долгу (т. е. 168 лет). В абидосской надписи он несколько сбавил свои требования (просит всего 134 года), но, по-види­мому, все же ссылается на обещание, данное отцу, если только мы правильно понимаем это испорченное место. Религиозные тексты, оставленные Рамсесом IV и в папирусе Гарриса, и в его собственных надписях, свидетельствуют о работе богословской мысли, получившей вследствие деятельности Эхнатона новую пищу. До нас дошло от эпохи после Тель-Амарны немало произведений религиозной письменности, доказывающих, что кратковременное царствование Атона не прошло бесследно для египетской религии и литературы, как не было оно бесплодно и для искусства. Победители ненавистного бога ликовали и пели гимны запустению его града, чиновники и жрецы предали забвению и проклятию царей, его почитателей, не исключая и тех, которые, как Тутанхамон, ему изменили. Тем, кто бессознательно, восстановив старую мифологию и культ, продолжали новую богословскую работу сподвижников эхнатона, лишь перенеся на Амона те представления, которые последние соединяли с солнечным диском. Эпоха XIX и XX династий — время всемогущества Амона. Это бог Вселенной, поглощающий в себе другие божества. Огромный богословский трактат, сохранившийся на папирусе эпохи Рамессидов в Лейденском музее, представляет драгоценный памятник работы египетских богословов реставрационной эпохи то в форме гимнов, то в виде рассуждений с доказательствами, провозглашавших силу и величие своего бога и его священного града.

Наш соотечественник Франк Каменецкий указал на то, что, по крайней мере, некоторые части его составлены еще под свежим впечатлением падения дела Эхнатона и победы Фив. «Изгнана язва из Фив», ибо этот город, око Ра и Гора, сильнее всех городов мира, действительно дающий царю победу. Всюду ликование, царь вернулся к истинной вере, и Амон признал его...». Фивы — действительно «область правды», и блаженны нашедшие в их почве вечное успокоение, ибо они делаются божественными душами, подобно иллиаде». Фивы — первообраз и мать всех городов, свидетель мироздания, город по преимуществу, что доказывается уже его именем. Но это не помещало богослову-поэту сознательно или бессознательно идти пути своих ненавистных старших современников. В своем трактате он последовательно проводит идею единства фиванского бога, сливая с ним другие божества, и Ра, и эннеаду, и Птаха Мемфисского, и Атума Гелиопольского, прибегая для этого к самым разнообразным ухищ­рениям, то объясняя другие божества, как имена Амона, то объединяя их указанием на единство воли. «Всего существует три бога — Амон, Ра и Птах; по­добных им нет. Сокровенный именем Амон, он же и Ра, как лицо, а тело его — Птах. Их города на земле вовек — Фивы, Гелиополь, Мемфис. Посылаемое с неба заслушивается в Фивах и докладывается в Мем­фисе; записанное писанием Тота направляется во град Амона с его богатством, здесь в Фивах делу дается ход». Но еще больше мы почувствуем влияние духа, столь ярко проявившегося в Тель-Амарне, если обратимся к частям папируса, описывающим животворное действие солнечного божества на природу, — здесь те же карти­ны и даже те же выражения. «Он сияет на сидящих во тьме, чтобы озарить их лица. Очи открываются, уши открыты; одеваются, когда проникнет его луч... Храмы богов открываются, и люди делаются зрячими. Дере­вья одеваются листьями перед лицом его — их ветви расцветают, рыбы скачут в реке... из любви к нему, скот скачет пред ним, и птицы потрясают крыльями, видя его в его время. Они живут, ибо ежедневно ви­дят его». Подобное же найдем и в известном большом каирском гимне Амону, и в целом ряде других анало­гичных произведений различных размеров и литера­турных качеств. Но наряду с этим мы встречаем реа­билитированными и традиционные мифологические представления о плавании бога по небу и преисподней на ладьях, о борьбе его с силами мрака, о победе над «врагами» (и, конечно, магию). Далее учение о про­мысле нашло развитие и углубление — божество не только дает жизнь вселенной и посылает свой свет для поддержания жизни и благоденствия людей, но становится и в близкие, теплые отношения к отдельным людям, особенно к тем, которые нуждаются в его помощи, кто призывает его в утеснении и скорби, кто смиренно и без шума и многословия ему молится. Вопреки официальным традиционным представлениям, которые не знают покаяния и не понимают тона каю­щегося грешника, здесь мы видим, что божество кара­ет за грехи, но искреннее покаяние склоняет его к ми­лости, ибо оно понимает, что человек по самой своей природе грешник. Такие новые мотивы теплого лично­го благочестия мы находим и в многочисленных гим­нах этой эпохи, и в документах фиванского духовен­ства времен XXI династии и, особенно, в посвятительных надписях тесного кружка, может быть, даже общины, младших служителей при заупокойных храмах в фиванском некрополе, так называемых «послушателей зова в Месте Правды». Эти «малые» люди особенно любили подобного рода молитвы, служившие утеше­нием бедных людей, но усвоенные и более состоятель­ными.

К этому же роду религиозной письменности примы­кают произведения неизвестного поэта, сохранившие­ся на черепках школьного происхождения в гробнице Рамсеса IX. В числе их имеются два гимна божеству сол­нца; вечернее и ночное солнце рисуется побеждающим своих врагов, дневное — создателем мира и руководи­телем природы, но и к тому, и к другому поэт обращает­ся в конце гимнов с молитвой как к богу правды помочь ему в его личном деле и вернуть ему его общественное положение, которого он лишился из-за интриг недру­гов. По-видимому, какая-то личная просьба заканчива­ла и третье его произведение — гимн Осирису как богу плодородной почвы, на спине которого живут люди, пи­тающиеся «от плоти тела его, отца и матери человече­ства». Наконец, этому же поэту принадлежит и восхва­ление столицы, как «глас вопля того, кто в Нубии» — очевидно, написанное в изгнании, но, к сожалению, со­хранившееся весьма плохо. Эрман, впервые обработав­ший эти тексты, сравнивает их автора с великим по­этом тельамарнского гимна. Это несколько преувели­чивает его талант, но факт школьного употребления его произведений, конечно, указывает на их популярность и значение.